От голландской Компании к британской Ост-Индской компании: экономическая генеалогия парламентского самозванства и сравнение с континентальным ПРАВОМ

Вводное замечание: что настоящее исследование добавляет к предыдущему

Разделение властей: генеалогия одного самозванства установило три вещи: что режим, именуемый «разделением властей», является во Франции британским заимствованием; что философия права, сделавшая его мыслимым, — номинализм, утилитаризм, позитивизм — пришла из Англии, Германии и Вены; и что результат, привитый к французскому централизаторскому аппарату, вручил наиболее сосредоточенный в Европе инструмент частным интересам, притязания которых он изначально должен был держать в узде. Два института были там названы главными деталями заимствованного устройства: Парламент, орган собственников, и центральный банк, частное присвоение суверенной прерогативы.

Настоящее исследование возобновляет доказательство там, где оно останавливается, и ищет его экономический корень. Ибо остаётся вопрос, который предыдущее не разрешило: откуда происходят и тот, и другой — Парламент собственников и частный банк-монополист? Ответ заключается в единственном, материнском юридическом изобретении, коего они суть лишь два применения: société anonyme — анонимность капиталов. Мы установим, что это изобретение родилось из потребностей больших трансатлантических компаний-монополий; что оно переселилось из Амстердама в Лондон в тот самый момент, когда Кромвель приютил там безродную финансовую силу Соединённых провинций; и что парламентаризм есть не что иное, как политическое перенесение той же техники: устройство анонимизации, скрывающее подлинного распорядителя за видимой марионеткой.

Будут установлены три положения. Первое положение. Société anonyme не есть одна из торговых форм среди прочих: это решающая юридическая мутация современного капитализма, та, что отделяет видимого хозяина от невидимого собственника. Второе положение. Эта техника была выкована голландской Ост-Индской компанией (1602), перенесена в Лондон при Кромвеле, затем закреплена «Славной революцией» 1688 года, доведена до совершенства британской Ост-Индской компанией и Сити — и воспринята в XX веке Европейским союзом, картелем производителей, объединённых поверх наций. Третье положение, и оно наименее замечаемо. Парламентаризм есть конституционная форма анонимности капиталов: он производит видимых распорядителей — людей партии — чтобы прикрыть подлинных распорядителей, которых не называет ни один бюллетень и которых не достигает никакая ответственность. То, что называют англосаксонским «правом», есть, следовательно, лишь осадок последовательных потребностей Компании — полная противоположность ПРАВУ.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ — МАТЕРИНСКОЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ: SOCIÉTÉ ANONYME

I. 1602 год: первое общество «без имени»

Vereenigde Oost-Indische Compagnie — голландская Ост-Индская компания, или VOC — учреждена в Амстердаме в 1602 году. Историки экономики согласны относительно её статуса: первое в истории акционерное общество с ограниченной ответственностью, наделённое свободно уступаемыми акциями, обращающимися на вторичном рынке — Амстердамской бирже, созданной в том же году для их приёма.

Имя, которое нидерландский язык дал этой форме, говорит всё, и на нём следует остановиться. Её называют naamloze vennootschap: буквально общество без имени, société anonyme. Французский язык удержал то же слово — société anonyme Торгового кодекса 1807 года. Анонимность, стало быть, не есть ни случайное свойство вещи, ни злоупотребление, совершённое её противниками: она вписана в её изначальное наименование. То, что форма скрывает, она провозглашает в своём имени. Собственник в нём не значится; значится лишь титул.

II. Двойное свойство анонимного капитала: невидимость и безродность

Следует точно описать то, что эта форма сообщает, ибо здесь сердце системы. Société anonyme наделяет капитал двумя атрибутами, которых никогда прежде не соединяло ни одно именное состояние и которые делают его — тот и другой — неуловимым для суверена.

Первый атрибут — невидимость. Между властью решения и лицом, которое её осуществляет, société anonyme помещает экран: акцию. Явленный руководитель — губернатор Компании, управляющий, директор — не есть хозяин; он есть отзываемый доверенный акционеров, которых ничто не обязывает называть себя. Подлинный хозяин держится за титулом, а титул не говорит. Впервые экономическое могущество может осуществляться так, что тот, кто им обладает, остаётся неизвестным, а значит, и непривлекаемым к ответу.

Второй атрибут — безродность. Акция подвижна: она переходит из рук в руки, пересекает границы, размещается где пожелает. Образованный так капитал более не имеет почвы. Он не принадлежит ни одной территории, не должен верности ни одной короне, не подчиняется никакому закону, от которого не мог бы уйти, переменив место. Это капитал безродный в собственном смысле: без отечества, ибо без тела и без имени. Сами Соединённые провинции были не королевством, а торговой республикой, где Компания была почти суверенна — армия, монета, договоры, война. Финансовая сила, образовавшаяся там, не имела князя: она была своим собственным князем.

Здесь узнаётся, перенесённая в экономический порядок, та мутация, которую предыдущее исследование описывало в порядке философском. Анонимная акция есть субъективное право в чистом виде: могущество субъекта, отрешённое от всякой справедливой вещи, от всякого объективного порядка, от всякой цели, внешней ему самому. Там, где континентальное ПРАВО привязывает собственность к именованному лицу и к ответственности, société anonyme растворяет лицо в титуле, а ответственность — в ограничении. Юридический номинализм и анонимность капиталов суть два склона одного и того же отказа: отказа именовать реальное и отвечать за него.

III. Форма, продиктованная «потребностями» Компании

Эта форма родилась не из принципа; она родилась из потребности. Большая трансатлантическая компания-монополист имела четыре необходимости, и société anonyme отвечает им одной за другой, член за членом.

Ей нужно было собрать капиталы массы, каких не могло доставить в одиночку ни одно частное состояние: делимая и уступаемая акция их агрегирует. Ей нужно было длиться сверх сроков жизней и экспедиций: постоянный капитал даёт ей вечность. Ей нужно было распылить риск предприятий, где можно было потерять всё — кораблекрушение, пиратство, война: ограниченная ответственность ограждает имущество акционера. Ей нужно было, наконец, изъять хозяев из-под взора — кредиторов, соперников, князя: анонимность их стирает.

Удержим метод, ибо он ключ ко всему последующему. Право здесь не предшествует потребности; оно за ней следует. Юридическая форма выкраивается по мерке, как инструмент по обрабатываемой детали. Этот способ производства права — сначала потребность, затем правило — есть точная противоположность континентальному ПРАВУ, где правило выводится из принципа, предшествующего потребностям, и налагается на них. Мы увидим (пятая часть), что эта противоположность метода определяет всё остальное.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ — ПЕРЕНЕСЕНИЕ: ИЗ АМСТЕРДАМА В ЛОНДОН

IV. Рождение амстердамской площадки: встреча двух смещённых финансовых сил

Прежде чем перейти в Лондон, техника должна была где-то родиться. Она родилась в Амстердаме, на рубеже XVII века, и родилась из встречи. Молодая торговая республика Соединённых провинций собрала на атлантическом фасаде две финансовые традиции, которые история только что вырвала с корнем, — и из их слияния вышла первая société anonyme.

Первое течение шло с Пиренейского полуострова. Указ об изгнании 1492 года изгнал из Испании еврейских банкиров, державших значительную часть полуостровных финансов и торговли. Век изгнания — через Португалию, затем через Антверпен — привёл многих из них в Соединённые провинции, республику, восставшую против испанской короны, где ни один князь их не преследовал и где торговля была свободна. Они принесли туда технику, сети и капитал: финансовую силу, уже вырванную с корнем, уже приученную не владеть ничем, что нельзя было бы перевезти.

Второе течение шло из Италии. Банкиры Генуи, Венеции и Флоренции держали в течение трёх веков монополию средиземноморской торговли и финансов Христианского мира. Но почва уходила из-под них: по мере того как большая торговля переходила из Средиземноморья в Атлантику — после открытия новых путей, и не случайно Колумб был генуэзцем, — первенство итальянских городов осыпалось. Сама генуэзская финансовая сила качнулась к Пиренейскому полуострову и атлантическому миру, в банковское дело, сахар и работорговлю. Хозяева старого моря теряли свою монополию в пользу нового океана.

Эти две смещённые финансовые силы — одна изгнанная эдиктом, другая перемещением торговли — встречаются там, куда устремляется будущее: на атлантическом фасаде Соединённых провинций, в республике без короля, освобождённой от всякого князя. И именно там они изобретают орудия, которые описывает дальнейшее: société anonyme (1602) и Биржу, принимающую её акции. Следует измерить размах этого. Анонимность капиталов была изобретена не устоявшейся и укоренённой финансовой силой: она была изобретена финансовой силой, которая уже потеряла свою почву — дважды — и которая сделала из своего искоренения форму. Société anonyme есть юридическая кристаллизация безродности: капитала, научившегося не быть должным ничем никакой земле, ибо он был дважды с неё изгнан.

V. Кромвель и приём финансовой силы Соединённых провинций

Техника была голландской. Она стала английской. Момент этого переноса может быть датирован, и он носит имя: Кромвель.

Соперничество с Соединёнными провинциями поначалу лобовое: Навигационный акт октября 1651 года прямо направлен против голландской торговли, и первая англо-голландская война следует тотчас. Но Кромвель понимает, что Амстердам не побеждают, лишь борясь с ним: его побеждают, привлекая его. В декабре 1655 года он созывает Уайтхоллскую конференцию, чтобы вынести решение о возвращении в Лондон амстердамских купцов — то есть, по сути, той смещённой финансовой площадки, описанной выше, самой искусной в Европе в техниках акции, векселя и рынка. Конференция не приходит ни к какому тексту: Кромвель прерывает её прежде, чем сложится неблагоприятное заключение. Но повторный допуск совершается de facto в 1656 году; первая синагога открывается в Лондоне в 1657 году. Никакого торжественного акта: открытая дверь, без закона, для финансовой силы без отечества.

Здесь нет нужды ни в каком предположении о лицах, и честность повелевает держаться структуры. То, что переходит тогда из Амстердама в Лондон, — не прежде всего группа: это умение и подвижный капитал — именно та безродная финансовая сила, описанная выше, та, что не имеет короны, ибо составлена из анонимных и уступаемых титулов. Кромвель видел в водворении в Лондоне богатых амстердамских купцов средство усилить английскую торговую мощь перед лицом Соединённых провинций. Он привёл не людей: он привёл модель. И эта модель — модель VOC.

VI. 1688 год: «Славная революция» как революция финансовая

Перенос завершается поколением позже. В 1688 году Вильгельм Оранский — штатгальтер Соединённых провинций — восходит на трон Англии. Он приносит не только династию: он приносит всю голландскую финансовую оснастку целиком. Историки обозначают этот период именем, ставшим классическим, — Financial Revolution, английская финансовая революция, эталонное описание которой дал P. G. M. Dickson. Три голландские техники акклиматизируются там за несколько лет: передаваемые акции, обращающиеся на вторичном рынке; вечные ренты на государство; и вексель как обращаемый инструмент.

Даты выстраиваются с чёткостью, избавляющей от комментария. 1693 год: первые долгосрочные государственные займы. 1694 год: основание Банка Англии — того частного акционерного общества, механизм которого описало предыдущее исследование и которое есть не что иное, как naamloze vennootschap, применённое к долгу королевства. Создание денег, суверенная прерогатива, переходит таким образом под экран анонимности капиталов: центральный банк есть société anonyme, ставшее монетарным сувереном. Амстердам доставил метод; Лондон становится его местопребыванием. Сити получает то, что изобрела Амстердамская биржа, и доводит это до степени могущества, которой Соединённые провинции не достигали.

Перемещение, которое резюмирует формула — от VOC (Амстердам) к BEIC (Сити Лондона), — не есть, стало быть, образ: это датированный факт. Местопребывание анонимности капиталов переносится между 1655 и 1694 годами из Соединённых провинций в Королевство Англии, и более его не покинет.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ — ПОТРЕБНОСТИ КОМПАНИИ И ИЗГОТОВЛЕНИЕ «ПРАВА» ПО МЕРКЕ

VII. Британская Ост-Индская компания, образцовый организм

Британская Ост-Индская компания — BEIC — получает свою королевскую хартию 31 декабря 1600 года из рук Елизаветы I, с исключительной монополией на торговлю к востоку от мыса Доброй Надежды. Акционерное общество с капиталом сначала временным, затем постоянным, оно сливается в 1709 году со своей соперницей под именем, заслуживающим прочтения, — The United Company of Merchants of England trading to the East Indies, Соединённая компания купцов Англии, торгующих в Ост-Индии. Компания купцов, соединённая, монопольная, наделённая армиями, флотами и территориями: вот тот организм, чьи потребности будут ваять, деталь за деталью, то, что назовут английским «правом».

Смешение Компании и Государства не нуждается в выведении: сами современники опасались, как бы обогатившиеся служащие Компании и их агенты не «развратили Парламент, образовав в нём непобедимый индийский интерес». Компания не только давит на собрание собственников: она в нём заседает. Собрание земельных собственников, родившееся в Раннимиде в 1215 году — о котором предыдущее исследование напомнило, что оно есть акт рождения парламентского режима, — принимает отныне в своё лоно собрание собственников акций. Парламент и Компания суть две палаты одного и того же интереса.

VIII. Картель соединённых купцов: от Ост-Индской компании к Европейскому союзу

Формула, завершающая описание Компании, — компания купцов, соединённая — описывает не только организм 1709 года. Она описывает, на удалении в три века, тот способ, каким устроилась современная Европа. Это положение заслуживает быть установленным с той же строгостью, что и предыдущие, ибо оно продлевает генеалогию до нас.

Европейский союз родился ни из народа, ни из принципа: он родился из промышленного пула. Декларация Шумана от 9 мая 1950 года, задуманная и проведённая Жаном Монне — генеральным комиссаром по планированию, затем первым председателем руководящего органа, — предлагает «поставить в общий фонд» уголь и сталь Франции и Германии. Парижский договор, подписанный 18 апреля 1951 года и вступивший в силу 23 июля 1952 года, учреждает между шестью государствами Европейское объединение угля и стали: общий рынок, без таможенных пошлин, для двух материалов, из которых сделаны тяжёлая промышленность и вооружение.

Между тем эти два материала были именно теми, которые организовали между двумя войнами соглашения производителей — в первом ряду которых Международное стальное соглашение 1926 года, распределявшее квоты производства между теми же рейнскими и лотарингскими бассейнами. Преемственность здесь структурная: ЕОУС воспринимает область прежних картелей стали и угля и её возвышает. Там, где картель был лишь частным соглашением между производителями, Объединение сообщает ему наднациональную публичную власть. Картель не распущен; он увенчан.

Имя этого руководящего органа должно быть прочитано так, как прочитано «United Company»: Верховный орган (Haute Autorité). Девять неизбранных членов, под председательством Монне, наделённых властью решения над углём и сталью шести наций — то есть изымающих эти отрасли из суверенитета государств и из-под взора народов. Ост-Индская компания имела своего губернатора и свой совет директоров; Объединение имеет свой Верховный орган и своего председателя. Ни то, ни другое не отвечает перед электоратом. И преемственность прямая: Верховный орган 1952 года стал Европейской комиссией, неизбранным органом, где пребывает подлинная власть инициативы, тогда как избранный персонал — национальный, затем европейский — занимает её видимую сцену.

Тогда узнаётся, доведённая до масштаба континента, структура, описанная во всём этом исследовании. Картель купцов — здесь производителей — соединённый поверх границ, управляемый властью, которую не избрал ни один народ и которую не может сместить ни один народ, и прикрытый именем, скрывающим его природу: уже не «компания», но «сообщество». Приём здесь тот, что предыдущее исследование называло кражей имени (vol de nom): «сообществом» называют то, что есть соглашение производителей, как «разделением властей» называли их слияние. Само же устройство не меняется: подлинные распорядители — организованные промышленные и финансовые интересы — держатся за экраном анонимной власти, тогда как избранные правительства исполняют, на переднем плане сцены, роль марионеток.

Компания купцов, соединённая: формула равно годится для британской Компании 1709 года и для Европы 1952 года. Три века разделяют их; форма тождественна. Анонимность капиталов, родившаяся в Амстердаме, закреплённая в Лондоне, нашла в европейском строительстве свою завершённую фигуру — фигуру рынка, изъятого у наций и управляемого властью без имени.

IX. Этапы осадочного корпуса

Тогда можно восстановить этапы, которыми сложился корпус псевдо-«права» англосаксонского. Каждый отвечает определённой потребности Компании, и только ей. Ни один не выводится из принципа. Корпус не имеет архитектуры: он имеет историю — историю решений, приносимых одно за другим к последовательным необходимостям монополии.

Хартия монополии (1600, 1602). Суверен продаёт исключительное право: право становится купеческой привилегией, оплачиваемой милостью. Первый этап: правило есть благо, которое покупают.

Анонимная акция и ограниченная ответственность (VOC 1602, затем английское право компаний). Компании нужно, чтобы её хозяева были невидимы и ограждены: право изготавливает общество без имени. Второй этап: правило стирает собственника.

Государственный долг как частная рента (Банк Англии, 1694). Финансовой силе нужно, чтобы доход государства был обращён в вечное притязание: право учреждает частный центральный банк. Третий этап: правило приватизирует суверенное.

Парламентский суверенитет без писаной Конституции. Компании нужно собрание собственников, над которым не было бы ничего — ни нормы, ни судьи, ни принципа: право отвергает Конституцию. Четвёртый этап: правило освобождает собрание от народа.

Теория права как повеления (Bentham; Austin, 1832: закон есть приказ суверена, снабжённый санкцией). Компании нужно, чтобы закон был тем, что решает полагающая его воля, а значит, бесконечно пластичным: право определяет само себя как силу. Пятый этап: правило есть уже не справедливая вещь, но приказ, который принуждает.

Эти пять этапов не подчиняются никакой общей логике, кроме логики потребности. Вот почему следует отказать этой совокупности в имени ПРАВА. Право — в континентальном смысле — есть архитектура, которая выводится; этот корпус есть осадок, который накапливается. Сама common law, продвигающаяся случай за случаем, вид за видом, без первого принципа, из которого извлекались бы решения, есть точная прецедентная форма société anonyme: она движется частными потребностями, разрешаемыми поодиночке, и никогда — выведением. Псевдоправо англосаксонское относится к юридической науке так же, как анонимная акция к собственности: могущество без принципа и без имени.

ЧЕТВЁРТАЯ ЧАСТЬ — ПАРЛАМЕНТАРИЗМ КАК ТЕХНИКА АНОНИМИЗАЦИИ: ПРАВЛЕНИЕ МАРИОНЕТОК

X. Политическое перенесение экрана

Здесь мы достигаем центрального положения, того, что связывает статью экономическую со статьёй конституционной. Техника анонимизации, изобретённая для капитала, была перенесена в политику. То, что акция делает в société anonyme, партия делает в парламентском режиме: она помещает видимого распорядителя между властью и её подлинным хозяином.

В société anonyme видимый руководитель — управляющий — маскирует невидимого акционера. В парламентаризме видимый человек партии — министр, депутат, избранный вождь — маскирует невидимого держателя капитала. Предыдущее исследование показало, что партия есть британское изобретение, орган идеологии, и что она на деле сосредоточивает три власти в руках одних и тех же лиц. Теперь следует назвать её последнюю функцию: партия есть механизм, который изготавливает марионеток и приводит их в движение. Она отбирает взаимозаменяемые фигуры, облекает их полномочиями, дисциплинирует их, отзывает их. Выборы прогоняют перед взором видимый персонал; подлинные распорядители — анонимный и подвижный капитал — не значатся ни в одном бюллетене и не отвечают ни перед кем. Избиратель выбирает между куклами; нити держатся вне сцены.

XI. Симметрия, член за членом

Соответствие между экономической формой и политической формой не есть вольная аналогия: оно член за членом, и именно это делает его доказательным.

Анонимности акционера отвечает анонимность подлинного хозяина. Никто не может назвать того, кто решает, ни в предприятии, ни в Государстве.

Ограниченной ответственности акционера отвечает безответственность подлинного распорядителя. Министр или партия «падает» — как отзывается управляющий, — но принципал остаётся невредим, его имущество и его лицо вне досягаемости. Приносят в жертву марионетку; кукловода не трогают никогда.

Уступаемости акции отвечает взаимозаменяемость политического персонала. Один титул стоит другого; один министр стоит другого. Чередование партий есть обращение титулов, применённое к людям: оно меняет носителей, но никогда — собственность.

Подчинению руководителя общему собранию отвечает подчинение избранника партии. Депутат обязан своим местом не народу, а аппарату, облёкшему его полномочиями, — так же как управляющий обязан своей должностью не публике, а акционерам. В обоих случаях тот, кто, казалось бы, служит множеству, отвечает лишь перед капиталом, который его поставил.

Отсутствию нормы, высшей собранию, отвечает отсутствие принципа, высшего воле, полагающей закон. Покров юридического лица, ограждающий акционера от долга, и парламентский суверенитет без Конституции, ограждающий собрание от народа, суть один и тот же экран, воздвигнутый один раз в порядке экономическом и один раз в порядке политическом.

«Разделение властей» — о котором предыдущее исследование показало, что оно есть риторическая фикция, прикрывающая реальное слияние, — обретает здесь свой последний смысл. Оно есть корпоративный покров (voile corporatif), применённый к Государству: видимость отдельных и ответственных органов, натянутая перед реальным сосредоточением власти в руках, которые не являются взору. Парламентская демократия есть акционерная форма, применённая к Нации: гражданин в ней — акционер-зритель, снабжённый жетоном голоса, совет директоров в ней остаётся невидимым, а общее собрание собственников в ней совещается под именем всеобщего избирательного права.

ПЯТАЯ ЧАСТЬ — ЖЕСТОКОЕ СРАВНЕНИЕ: ПРАВО ПРОТИВ ПСЕВДОПРАВА

XII. Два противоположных способа производить правило

Теперь следует назвать противоположность во всей её строгости, ибо она по природе, а не по степени. Континентальное ПРАВО и англосаксонское псевдо-«право» не суть два варианта одной вещи: это два обратных способа производить правило.

Континентальное ПРАВО — то, что принадлежит римской и томистской традиции, восстановленной Мишелем Виллеем, — есть архитектура. Оно исходит из принципов: справедливая вещь (ius) как объективная доля, причитающаяся каждому в порядке, который юрист открывает, а не создаёт; именованное и ответственное лицо; суверен не как собственник, но как хранитель своего могущества, обязанный цели — общему благу, — которой он не полагал и не может переопределить. Из этих принципов правила выводятся. Здание логично: каждое следствие держится своей посылки, и нельзя удержать посылку, отвергнув следствие. Вот почему это ПРАВО обязывает всякий честный ум: всякий, кто принимает его принципы, связан тем, что из них выводится, хочет он того или нет. Логика не развращается; она обязывает.

Псевдоправо англосаксонское есть точная противоположность: не архитектура, но осадок. Оно не исходит ни из какого принципа; оно исходит из потребностей. Оно не выводит; оно прибавляет. Каждое правило в нём отвечает необходимости Компании, случай за случаем, так что ничто не связывает решения между собой, кроме интереса, который их вызвал. Такой корпус не обязывает никого — и менее всего того, кто держит нити, ибо он переопределяется по мере своих потребностей. Номинализм, колебание языка, позитивизм, сводящий закон к полагающей его воле: всё это, описанное в предыдущем исследовании как заимствованная философия, обнаруживается здесь в своём экономическом истоке. Право-повеление Остина есть доктрина, чьей практикой является société anonyme. Тот и другое говорят одно и то же: правило есть не справедливая вещь, оно есть могущество того, кто его полагает, оставшееся анонимным и без цели.

XIII. Что в этом сравнении жестокого

Жестокость сравнения держится не на тоне, но на асимметрии, которую оно обнаруживает. Континентальное ПРАВО именует: оно привязывает каждую власть к лицу и каждое лицо к ответственности. Псевдоправо англосаксонское стирает: оно растворяет лицо в титуле, ответственность в ограничении, распорядителя в марионетке. Первое подчиняет власть цели, которая её превосходит; второе освобождает волю от всякой цели. Первое есть архитектура, которую логика делает обязывающей для честного человека; второе есть машина, которую анонимность делает недосягаемой для кого бы то ни было.

Вот почему парламентаризм и société anonyme суть одно изобретение, увиденное дважды, — политический лик и экономический лик анонимизации власти. Одно изымает хозяина богатства из-под взора кредитора и князя; другое изымает хозяина града из-под взора избирателя и народа. Вместе они осуществляют старое устройство Раннимида, доведённое до совершенства: там, где Конституция защищает народ от собрания, отсутствие Конституции защищает собрание от народа; и там, где ПРАВО защищает общественное тело от частных интересов, анонимность капиталов защищает частные интересы от общественного тела.

Тогда вывод сходится со средством, намеченным в предыдущем исследовании, и даёт ему его экономическое основание. Восстановить ПРАВО — значит не исправить механизм: это вернуть имя и ответственность. Это вновь явить подлинного распорядителя за марионеткой и титул за анонимностью; это заново привязать каждую власть к лицу, которое за неё отвечает, и вновь подчинить могущество — экономическое, как и политическое, — цели, которая его превосходит, общему благу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ — СМЕНА ПАРАДИГМЫ: ОТ ПРОЕКТА RÉVOLUDROIT К ЦИВИЛИЗАЦИОННОМУ ОБНОВЛЕНИЮ

Следует, чтобы завершить, охватить единым взором то, что предыдущие страницы описали деталь за деталью. Это не ряд разрозненных институтов, но связная инфраструктура, все части которой происходят из единственного принципа — анонимности, то есть стирания имени и ответственности. Société anonyme стирает собственника; центральный банк стирает хозяина монеты; партия стирает распорядителя за марионеткой; позитивизм стирает справедливое за полагающей волей; common law стирает принцип за накоплением случаев; «сообщество» производителей стирает картель за заёмным именем. Одна-единственная техника, склоняемая в порядке экономическом, монетарном, политическом, юридическом и континентальном: сделать власть неуловимой, лишив её имени. Именно эта инфраструктура — а не тот или иной из её механизмов — составляет цивилизационный тупик, в котором предыдущее исследование видело нас заблудившимися.

Между тем не существует технического выхода из тупика подобной природы, и причина этого теперь ясна: никакая внутренняя системе реформа не может её разрушить, ибо всякая реформа заимствует те самые категории — субъективное право, партийное представительство, полагаемую без цели норму, — которые составляют её пружину. То, чего требует инфраструктура, основанная на принципе, есть другой принцип: не переустройство, но смена парадигмы. Таков предмет проекта Révoludroit. Он предлагает не усовершенствовать машину; он предлагает опрокинуть её принцип, заместив анонимность именем, а волю без цели — подчинением общему благу.

Опрокидывание идёт член за членом, и оно ставит в тупик инфраструктуру там самом, где она мнила себя неприступной. Там, где анонимность капиталов изымает хозяина из-под взора, парадигма Révoludroit восстанавливает именованное и ответственное лицо, в порядке экономическом, как и в порядке политическом. Там, где партия изготавливает взаимозаменяемых марионеток, она восстанавливает реальные промежуточные тела — Groupements d’Intérêts, образованные по типу человеческой деятельности, самоорганизующиеся, несущие обязанности прежде прав, привязанные к общему благу трудом, который они совершают, — против пассивных категорий, которые власть разделяет и которыми манипулирует. Там, где система застывляет соотношение сил в пользу сильнейшего и называет «равновесием» это стабилизированное неравновесие, она возвращает равновесию его подлинный смысл: не порядок, декретированный сверху, но живой результат максимума микронеравновесий, гарантированных внутри общественного тела, — той плотности реальных противовластий, которую Токвиль почитал единственной преградой против тирании. Там, наконец, где позитивизм сводит право к силе, которая его полагает, она возвращает ПРАВУ его предмет: справедливую вещь и общее благо как предмет познания, предшествующий волям.

Остаётся ещё уточнить, чем это обновление отличается от реставрации. Континентальное ПРАВО, которое проект Révoludroit вновь ставит во главу, не есть право прошлого, которое воскрешали бы тождественным: это правильно понятое ПРАВО, то есть верное своим принципам и приспособленное к потребностям нашей эпохи. Это различие решающее, ибо оно разделяет два способа «приспосабливать к потребности», во всём противоположных. Псевдоправо англосаксонское кроится по потребностям Компании: оно исходит из частной потребности и не выводит из неё ничего, кроме привилегии. Правильно же понятое континентальное ПРАВО исходит из принципа — лицо, ответственность, общая цель — и выводит его вплоть до нынешних условий: оно не подгоняет свои принципы к потребностям, оно упорядочивает потребности эпохи по своим принципам. Приспособить ПРАВО к потребностям нашего времени не означает, стало быть, растворить его в интересах минуты; это означает применить нетронутую архитектуру к новому миру — Groupements d’Intérêts к сегодняшним видам деятельности, подчинение могущества общему благу — к сегодняшним технологиям, масштабам и опасностям. Архитектура древняя; здание, которое она позволяет возвести, принадлежит нашему веку.

Именно в этом точном смысле смена парадигмы есть цивилизационное обновление, а не ностальгия. Инфраструктура анонимности привела тысячелетнюю цивилизацию к тому, чтобы почитать своим собственным благом то, что её обездолило, и говорить на языке, который запрещает ей именовать то, что с ней происходит. Возвращая имя вещам, ответственность лицам и цель власти, проект Révoludroit не восстанавливает прошлое: он вновь отворяет будущее. Он ставит в тупик механику марионеток не бунтом, но возвращением к принципу — тому, который делает власть вновь видимой, привлекаемой к ответу и упорядоченной к общему благу. В этом единственное обновление, которое чего-то стоит: то, которым цивилизация, перестав служить анонимному интересу, что её захватил, вновь ставит себя на службу тому, что она есть. Вновь зажечь свет на сцене и назвать тех, кто держит нити, было лишь первым жестом; второй — вернуть общественному телу органы, которыми оно управляет самим собою. Первый относится к ясности взгляда; второй — к ПРАВУ.