Об иностранном происхождении французского парламентаризма и его философии права, а также о доктринальном использовании имени Монтескьё
Введение: три положения, подлежащие доказательству
Немногие формулы пользуются во французском конституционном праве авторитетом, сравнимым с авторитетом «разделения властей». Она значится в статье 16 Декларации прав человека и гражданина, открывает учебники, определяет строй правового образования и служит мерилом всякой институциональной критики. Её принято возводить к Монтескьё — то есть к французскому автору, французской книге, французской славе. Из этой мнимой генеалогии извлекается политический вывод: режим, который Франция себе дала, будто бы отвечает национальному требованию.
Настоящее исследование намерено установить, что это положение ложно, и ложно на трёх уровнях.
Первое положение. Выражение «разделение властей» не встречается в трактате «О духе законов», и доктрина, которую оно обозначает, не есть та, что сформулировал Монтескьё. Этот факт установлен с 1933 года. Он преподаётся на аспирантских семинарах и отсутствует в учебниках первого курса.
Второе положение. Режим, действительно учреждённый во Франции под этим именем, не французского происхождения. Это британский парламентский режим, ввезённый в два приёма — Хартия 1814 года, цензовая монархия 1830 года — и закреплённый в 1875 году. Этот режим покоится не на разделении властей, а на их слиянии, о чём сама британская доктрина заявляет без обиняков с 1867 года.
Третье положение — и оно менее всего замечено. Философия права, сделавшая этот ввоз возможным, а затем необратимым, точно так же не является французской. Номинализм происходит от Оккама; утилитаризм и теория права как приказа — из Англии; юридический позитивизм — из Германии и Вены. Франция приняла их и привила к единственному элементу, принадлежавшему ей самой: к своему централизующему аппарату, у которого она сохранила мощь, утратив цель.
Отсюда следует положение вещей, своеобразие которого надлежит измерить. В системе, в которой мы живём, французским остаётся лишь орудие. Институты, доктрина и даже мыслительные категории, посредством которых мы их мыслим, пришли извне.
В заключение мы сформулируем иной тезис, выросший из подготовительных работ Cahiers R-Évoludroit: Монтескьё предписывает не разделение, а равновесие; политическое же равновесие не декретируется — оно достигается обеспечением наибольшего числа микронеравновесий внутри общественного тела.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — ДОКТРИНАЛЬНЫЙ ПОДЛОГ
I. Что предписывает книга XI трактата «О духе законов»
1. Распределение, а не разгораживание
Канонический пассаж находится в книге XI, глава IV: «Чтобы нельзя было злоупотреблять властью, необходимо, чтобы по расположению вещей власть останавливала власть».
Глагол здесь — глагол соприкосновения. Власть не игнорирует власть, не сосуществует с нею в герметичном отсеке: она её сдерживает, ей противодействует, её удерживает. Монтескьё описывает урегулированное соотношение сил, а не административное распределение.
Глава VI той же книги — «О государственном устройстве Англии» — уточняет механизм. Монтескьё различает три власти: законодательную, исполнительную и власть судить. Он не предписывает ни их разгораживания, ни их взаимной независимости. Он предписывает:
— их распределение между разными руками, дабы ни одна не оказалась соединённой с другими;
— наделение каждой способностью воспрепятствовать — в частности, вето исполнительной власти в отношении законодательной;
— и — формула решающая — обязанность, в которой они пребывают, «действовать согласно».
Из этих трёх властей лишь одна должна у него быть подлинно отделена: власть судить, о которой он пишет, что она «некоторым образом ничтожна», то есть не должна быть ни постоянной, ни прикреплённой к сословию или к профессии.
Отсюда вывод: две из трёх властей Монтескьё задуманы так, чтобы постоянно соприкасаться, а третья — правосудие — единственная, которую надлежит держать поодаль. Наши институты осуществили точную инверсию этой программы (infra, VI).
2. Доказательство Эйзенмана и его судьба
Это прочтение не оригинально и не маргинально. Оно установлено Шарлем Эйзенманом: «L’Esprit des lois et la séparation des pouvoirs», в сб. Mélanges R. Carré de Malberg, Париж, Sirey, 1933, с. 165-192.
Эйзенман доказывает, что разделения властей — понимаемого как отнесение трёх функций государства к безусловно раздельным и независимым органам, каждый из которых осуществляет свою целиком и исключительно, — в книге нет. Это позднейшее доктринальное построение, выработанное юридической традицией XIX века и ретроспективно спроецированное на текст 1748 года.
Доказательство было подхвачено. Луи Альтюссер посвящает ему в книге Montesquieu. La politique et l’histoire (PUF, 1959) главу, прямо озаглавленную «миф о разделении властей», признавая свой долг перед Эйзенманом. Мишель Тропер систематизировал его в работе La séparation des pouvoirs et l’histoire constitutionnelle française (LGDJ, 1980).
Итак, факт доктринально установлен девяносто лет назад. Вопрос, стало быть, не в том, верен ли он, а в том, почему он не произвёл никакого действия — ни на преподавание, ни на политическую риторику, ни на устройство институтов. Именно этому вопросу посвящено дальнейшее.
II. Восприятие: англомания и необходимость французского покровительства
1. Почва: англофилия Просвещения
Французское восхищение английскими установлениями есть массовый и обильно задокументированный факт XVIII века.
Вольтер, прежде всего, с «Философскими письмами» (1734), известными также как «Английские письма»: французский писатель объясняет французам, что свобода, терпимость и процветание, которых они ищут, уже существуют по ту сторону Ла-Манша. Осуждённое и сожжённое сочинение читают повсюду. Оно прочно утверждает противопоставление свободной Англии и деспотической Франции.
Затем и сам Монтескьё, чья глава XI-6 представляет собою восторженное описание английского устройства — описание отчасти идеализированное и относящееся к режиму, который автор наблюдал лишь несколько лет.
2. Случай Де Лольма и его урок
Жан-Луи де Лольм, женевский юрист, живший в изгнании в Лондоне, издаёт в 1771 году, по-французски и в Амстердаме, свою «Конституцию Англии». Сочинение представляет английский режим как шедевр политического разума и прямо ссылается на Монтескьё, чьим продолжателем автор себя объявляет. Джон Адамс увидит в нём лучшую из когда-либо написанных защит равновесия трёх властей.
Между тем — и это соображение контринтуитивно и заслуживает подчёркивания — Де Лольм во Франции не привился. Историки английской модели во Франции эпохи Просвещения это устанавливают: его книга имела тогда лишь ограниченный успех у просвещённой публики; ей так и не удалось выйти из тени Монтескьё; и «Конституция Англии» вплоть до Революции не стала настольной книгой французских англофилов.
Этот факт, вовсе не ослабляя защищаемого здесь тезиса, доставляет ему экспериментальное доказательство. Он устанавливает, что открытая апология английской модели, подписанная иностранцем, была во Франции недейственна. Модель не могла привиться там под английским флагом. Она могла сделать это лишь под национальным покровительством — то есть под именем Монтескьё.
Мы назовём эту операцию кражей имени. Её значение выходит за пределы французского случая: чужое установление не пересаживается вопреки самолюбию нации; оно пересаживается посредством него, выдавая себя за возвращение национального достояния.
3. Что в действительности прикрывала эта модель
Уместно уточнить природу режима, который тогда предлагался в качестве образца свободы.
В 1780 году избирательный корпус Англии и Уэльса насчитывал приблизительно 214 000 избирателей, то есть менее трёх процентов населения. Представительство определялось «гнилыми местечками»: Олд-Сарум, необитаемый холм, посылал в палату общин двух депутатов; в Гэттоне было двое избирателей; тогда как Манчестер и Бирмингем не имели ни одного представителя. Состав палаты определялся земельной собственностью и торговым капиталом.
Итак, Франция Просвещения созерцала и восхваляла не демократический режим. Она созерцала олигархический режим, поданный как режим свободы, — и поданный французам в понятиях их собственного философа.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ — ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЙ ВВОЗ
III. Отказ: сентябрь 1789 года и парадокс закона Ле Шапелье
1. Учредители отвергли английскую модель
Следует напомнить факт, который систематически опускают: Учредители отвергли британскую модель прямо, голосованием.
10 сентября 1789 года Национальное собрание отклоняет двухпалатность на английский манер 849 голосами против 89 при 122 воздержавшихся. 11 сентября оно отказывает королю в абсолютном вето и предоставляет ему лишь вето отлагательное — 673 голосами против 325 при 11 воздержавшихся.
Сторонники Вестминстера — Мунье, Лалли-Толландаль, Клермон-Тоннер, Малуэ, именуемые «монархистами» (monarchiens), — терпят поражение, оказываются в изоляции и покидают Собрание с позорным прозвищем «англоманов». Конституция 1791 года будет однопалатной; таким же будет и Конвент.
Историографическое следствие неизбежно: парламентаризм не был установлен Революцией. Он был установлен вопреки ей, поколением позже. Всякий тезис, который представлял бы Учредителей сознательными или бессознательными проводниками британского ввоза, наталкивается на эти два голосования.
2. Парадокс: Революция всё же сделала ввоз возможным
Остаётся, однако, что в том же году Учредители совершили деяние, структурные последствия которого оказались решающими, — и об этом деянии их никто не просил.
Закон Ле Шапелье от 14 июня 1791 года упраздняет корпорации, цеховые общины и, шире, промежуточные корпорации. Он делает это во имя свободы и освобождения личности. Между гражданином и государством он оставляет пустое пространство.
Между тем общественное тело, наделённое действительными промежуточными корпорациями, не позволяет представлять себя аппаратам: оно располагает собственными органами совещания и сопротивления. Общественное тело, их лишённое, не имеет иного пути представительства, кроме партийного агрегирования.
Итак, закон Ле Шапелье подготовил почву для того, с чем полагал бороться. Ниже мы увидим (infra, X), что он есть не акт экономической политики, а юридический перевод определённой философской позиции.
Учредители закрыли дверь перед английской моделью и тем же движением сделали её последующее водворение неотвратимым.
IV. Водворение: Хартия 1814 года и монархия банкиров
1. Хартия 1814 года
Британское устройство ввозится Конституционной хартией от 4 июня 1814 года: двухпалатность с наследственной Палатой пэров по образцу лордов; министерская ответственность в зародыше. Хартия дарована, а не обсуждена, стране, истощённой двадцатью пятью годами войны.
2. Июльская монархия и её выгодоприобретатели
Пересмотренная Хартия 1830 года завершает операцию. Larousse’овский Dictionnaire de l’Histoire de France формулирует это без двусмысленности: тогда устанавливается «подлинный парламентский режим, на английский лад», связывающий действия исполнительной власти с поддержкой парламентского большинства.
Личность выгодоприобретателей не требует никаких умозаключений. Довольно прочесть список глав правительства.
Жак Лаффит, председатель Совета со 2 ноября 1830 по 13 марта 1831 года: банкир, регент Банка Франции с 1809 года, управляющий тем же Банком с 1814 по 1820 год. Его биографы напоминают, что он стремился к конституционной монархии на английский лад; он этого не скрывал.
Казимир Перье, председатель Совета с 13 марта 1831 года до своей смерти в 1832 году: банкир, регент Банка Франции с 1822 года, сын Клода Перье, одного из основателей этого учреждения в 1800 году.
Франсуа Гизо, наконец: историк-англофил и признанный поклонник вестминстерской системы, господствующий в правительстве до 1848 года.
Относительно последнего требуется уточнение, ибо здесь легенда вредит доказательству. Гизо не «запирал» цензовое избирательное право: закон от 19 апреля 1831 года, напротив, понизил ценз с 300 до 200 франков, увеличив избирательный корпус примерно с 90 000 до 166 583 избирателей. Действительный упрёк иной и более тяжкий: Гизо отказался от всякой дальнейшей реформы. В 1846 году насчитывалось около 241 000 избирателей более чем на тридцать три миллиона жителей, то есть пять избирателей на тысячу. Режим предпочёл пасть, нежели увеличить это число: таков смысл «кампании банкетов» и февраля 1848 года.
Что до приписываемой ему формулы «Обогащайтесь», она усечена, и источник её остаётся неясным; биографы так и не отыскали этой фразы в изолированном виде. Мы воздержимся от её привлечения. Цифр довольно.
3. Периодизация
Итак, момент ввоза следует установить точно: 1814-1830 годы, а не 1789. Не восторженными революционерами, но методичными финансистами. Конституционные законы 1875 года лишь унаследовали это устройство, не поставив вопроса о его происхождении, — как после них IV и V Республики и как парламентская архитектура Европейского союза.
V. Сама модель: режим без писаной Конституции и без разделения властей
1. Статья 16 и её несуществующий предмет
Статья 16 Декларации прав человека и гражданина гласит: «Общество, в котором не обеспечена гарантия прав и не установлено разделение властей, не имеет Конституции».
Франция торжественно обязуется. И исполнит обязательство: около пятнадцати писаных Конституций за два столетия.
Между тем страна, чьи установления она скопировала, писаной Конституции не имеет. Не имела никогда и не имеет поныне. Ни в 1215-м, ни в 1689-м, ни сегодня. То, что именуют «британской конституцией», есть совокупность обыкновенных законов, обычаев и соглашений — то есть обыкновений, лишённых судебной санкции, которые ни один судья не может противопоставить Парламенту.
Следствие строго юридическое: согласно статье 16 собственной Декларации, Франция утверждает, что Соединённое Королевство не имеет Конституции. И заимствует у него своё институциональное устройство.
2. Британская доктрина говорит противоположное тому, что Франция полагала услышать
Британцы никогда не скрывали природы своего режима. Они её записали.
Уолтер Бэджет издаёт в 1867 году «Английскую конституцию», которая станет в этой области трудом основополагающим. Он выявляет в ней то, что называет «действенным секретом» режима: не разделение, но тесное единение — почти полное слияние — властей исполнительной и законодательной. Он прибавляет — и ирония должна бы нас здесь настигнуть, — что теория, встречаемая во всех сочинениях, полагает достоинство английской конституции в полном разделении законодательной и исполнительной властей, тогда как в действительности это достоинство состоит в их особой близости. Наконец, он называет орган, осуществляющий слияние: кабинет, комитет законодательного корпуса, избранный, чтобы быть корпусом исполнительным.
Хронологию стоит закрепить. 1867 год: Бэджет публикует. 1875 год: Франция принимает конституционные законы, учреждающие парламентский режим. Восемь лет. Анализ был доступен; его не прочли.
3. Власть судить в британском режиме
Напомним, что власть судить — единственная, которую Монтескьё желал видеть действительно отделённой.
Вплоть до 2005 года высшая должность королевства — лорда-канцлера — занималась одним человеком, соединявшим три власти: министр кабинета, то есть член исполнительной власти; спикер Палаты лордов, то есть член законодательной; глава судейского корпуса Англии и Уэльса, то есть глава судебной. Не отклонение и не злоупотребление: официальное, признанное, вековое устройство.
Вплоть до 2009 года Верховного суда Соединённого Королевства не существовало. Высшей судебной инстанцией страны был комитет Палаты лордов, то есть эманация Парламента.
Constitutional Reform Act 2005 года положил этому конец; Верховный суд открылся 1 октября 2009 года. Сам Вестминстерский парламент признаёт, что эта реформа впервые в конституционной истории осуществила отделение высшей судебной инстанции от законодательной и исполнительной власти.
Два замечания. Во-первых, это отделение датируется 2009 годом. Во-вторых, оно достигнуто не из верности Монтескьё, а по необходимости соответствовать статье 6 Европейской конвенции о защите прав человека. Понадобилось, чтобы континентальный правовой инструмент принудил страну, которая слывёт во Франции изобретательницей разделения властей.
4. Что в действительности означает отсутствие Конституции
Было бы ошибкой считать это отсутствие живописной особенностью. Оно и есть само устройство.
Отсутствие высшей нормы означает, что над Парламентом нет ничего: таков принцип парламентского суверенитета. Ни норма, ни судья, ни какая-либо учреждённая корпорация не могут противопоставить ему начала, на которое он сам не согласился. Собрание не имеет пределов.
А следует помнить, чем это собрание является исторически (infra, VIII): органом собственников. Собрание собственников, не связанное высшей нормой, есть в точности то устройство, что было задумано в Раннимиде в 1215 году, и оно не переставало им быть.
Отсюда положение: там, где Конституция защищает народ от собрания, отсутствие Конституции защищает собрание от народа.
5. Итог: предмет ввоза
Подытожим, что Франция отправилась искать за Ла-Маншем и привезла под именем Монтескьё:
1. режим без писаной Конституции, а следовательно, без высшей нормы, ограничивающей собрание;
2. режим, чьим признанным началом — по меньшей мере с 1867 года — является слияние исполнительной и законодательной властей, осуществляемое кабинетом;
3. режим, в котором власть судить не была отделена до 2009 года, и притом под внешним принуждением;
4. режим, рождённый в 1215 году, дабы обеспечить баронам контроль над королём.
На это целое навешен ярлык, гласящий: разделение властей, по Монтескьё, французское требование.
VI. Действительность разделения в современном французском режиме
Оставалось бы установить, что ввезённое устройство, не будучи французским, по крайней мере работает. Оно работает — но сообразно своему замыслу, а это совсем иное дело.
В парламентском режиме, определяемом fait majoritaire — «мажоритарным фактом», — три конституционные власти осуществляются не тремя раздельными инстанциями. Они осуществляются, в конечном счёте, одними и теми же лицами: руководителями победившей партии или партий.
Законодательная власть. Депутаты не пишут закона. Партийные руководства отбирают кандидатов, распределяют выдвижения и навязывают дисциплину голосования. Парламентарий, отступивший от неё, теряет фракцию, затем выдвижение, затем место. Он голосует так, как велит ему его штаб. Это не патология системы: это её штатное функционирование.
Исполнительная власть. Она в руках тех же партийных фигур — либо они сами возглавляют правительство, либо контролируют его через аппараты, приведшие его к власти. Преемственность между партийным и правительственным руководством фактически полная.
Судебная власть. Здесь конституционная риторика обманчива более всего. Министр юстиции, в ведении которого находится устройство судейского корпуса, есть неустранимая составная часть исполнительной власти: он заседает в правительстве, назначается и смещается главой правительства, принадлежит к победившей партии. Министр внутренних дел, которому подчинены силы судебной полиции, ведущие уголовное расследование, есть неустранимая составная часть исполнительной власти. К этому надо прибавить назначение исполнительной властью высших судей, контроль над продвижением и назначениями, обусловливание карьер и негласное наказание судей, признанных нелояльными. Функция суда не есть в этом устройстве отделённая власть: она есть департамент исполнительной власти.
Мы вновь обретаем здесь инверсию, объявленную в начале исследования. Единственная власть, которую Монтескьё желал видеть отделённой, есть именно та единственная, которую мы не отделили.
Итак, три власти, которые должны были уравновешивать друг друга, сходятся к одной инстанции. Разделение властей сохраняется лишь как представление — и это представление помещено под покровительство автора, который написал обратное.
VII. Природа политической партии
1. Форма британского происхождения
Здесь надлежит высказать положение, которое французская доктрина почти не рассматривает: политическая партия как организованная и постоянная форма завоевания власти есть британское изобретение.
Она происходит из клубной культуры — закрытых, кооптирующих структур, где интересы согласуются прежде, чем палата их утвердит. Виги и тори складываются в 1670-1680-е годы; Бёрк даёт партии первое теоретическое определение в 1770 году; Carlton Club (1832) и Reform Club (1836) доставляют обоим лагерям избирательную машинерию, современную Reform Act.
Эта форма чужда французской политической традиции, неизменно враждебной «фракциям» и «партийному духу» — враждебность, обнаруживаемая как у Руссо, в его осуждении частных ассоциаций, так и в самой революционной риторике. Возразят, и справедливо, что клубы 1789 года (якобинцы, фельяны, кордельеры) французские; но они как раз и суть ввоз английской политической общительности, и Учредители обличали их в то самое время, когда их посещали.
2. Что производят партии
Партийное голосование покоится на предвыборной речи, статус которой всем известен: обещания, в исполнимость которых никто не верит; лозунги, сведённые к самому необходимому; составные программы, в которых гражданин одобряет разом десятки мер, не выбрав ни одной. Эта речь поддерживается организованным общественным разделением — левые против правых, молодые против старых, сельские против городских — и систематической идеологизацией спора, подменяющей столкновение действительных интересов противоборством отвлечённых знамён.
Партии не задуманы для представительства действительных интересов. Действительные интересы множественны, противоречивы и укоренены в определённых занятиях; они не сводятся к знамени. Функция партии — объединять мнения вокруг заранее изготовленных ярлыков и, поступая так, делить общественное тело на враждебные группы.
Отсюда — крушение самого понятия общего интереса, которое, напротив, предполагает терпеливый поиск общего блага, стоящего выше разделений.
Итак, партийная жизнь не есть выражение жизни демократической. Она есть её организованное воспрепятствование.
VIII. Генеалогия: историческая функция британской модели
1. Парламент
Парламентский режим не есть демократия, которая отклонилась от пути. В своём историческом истоке он есть плутократическое устройство, никогда не имевшее целью основать демократию.
Его метрика датирована: 15 июня 1215 года, Раннимид. Magna Carta, которою крупные земельные собственники добиваются от Иоанна Безземельного признания своего права быть спрошенными. Учреждённый тогда Great Council — который британский Парламент в собственных официальных источниках признаёт своим истоком — есть собрание баронов. Его предмет не в том, чтобы представлять народ: он в том, чтобы ограничить королевскую власть в пользу баронов. Американские National Archives об этом напоминают: большинство английского населения останется без действенного голоса в управлении ещё семь столетий.
Устройство расширялось — на графства, на бурги, на две палаты с «Образцовым парламентом» 1295 года, затем путём постепенных расширений избирательного права, — но структурная его функция не менялась: удостоверять и институционализировать власть крупных состояний — земельных, затем торговых, затем промышленных, затем финансовых — против суверенных притязаний, сперва королевских, потом народных.
2. Центральный банк
Второе установление происходит из той же мастерской и той же логики.
Bank of England учреждён королевской хартией 27 июля 1694 года, при Вильгельме III, по предложению шотландского купца-финансиста Уильяма Патерсона. Его механизм следует описать в точности, ибо он составляет сердцевину системы.
Речь идёт о частном акционерном обществе. Его капитал — 1 200 000 фунтов, подписанный за двенадцать дней частными акционерами, — целиком ссужается государству под 8 % годовых в обмен на право вести банковское дело и выпускать банкноты. Капитал банка, стало быть, и есть долг государства. Подписчики не расстаются со своим вкладом: они обращают его в вечное требование, проценты по которому будут погашаться налогом.
Государственный долг рождается здесь — и рождается как частная рента.
Монополия складывалась поэтапно: запрет в 1708 году всякого иного акционерного банка в Англии; постепенное расширение эмиссионной привилегии; наконец, по Bank Charter Act 1844 года, монополия на выпуск банкнот. Не было переворота — было полтора столетия методичного укрепления.
Итак, центральный банк не есть по своему истоку эманация государства. Это частное учреждение — каковым оно и останется вплоть до национализации 1946 года, — которому государство по частям делегировало основополагающую регалию: чеканить монету. Сами англосаксонские историки финансов именуют его Mother of Central Banks. Все прочие происходят от него: Банк Франции в 1800 году, Федеральная резервная система в 1913-м, Европейский центральный банк в 1998-м.
3. Доктрина независимости
Доктрина «независимости» центрального банка, преподносимая ныне как техническая очевидность, есть прямая институционализация этой генеалогии.
Центральный банк независим от политической власти. Он нисколько не независим от частной экономической власти, которая его задумала, которая направляет его решения и которая извлекает из него первейшую выгоду. Эта независимость не есть демократическая гарантия: она есть изъятие денежной эмиссии из ведения народного суверенитета.
Два установления, единый замысел, единый исток: Парламент — чтобы держать политическое, центральный банк — чтобы держать деньги. Франция ввезла оба — второе уже в 1800 году, первое в 1814-м.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — ДОКТРИНАЛЬНЫЙ ВВОЗ
IX. Гибридизация: аппарат без цели
Было бы неточно описывать современный французский режим как простую копию британской модели. Он есть нечто иное и худшее: гибрид.
1. Два наследия
Франция получила от собственной истории вполне определимую политическую традицию: традицию централизации. Выработанная Капетингской монархией, систематизированная королевскими легистами, воспринятая наполеоновской администрацией, она составляет наиболее постоянную черту французской политической экономии. Государство здесь объединяет; оно держит части целым; оно кодифицирует, упорядочивает, разрешает споры.
Эта централизация не была порочна сама по себе, и важно сказать почему. Она была упорядочена к цели, её превосходящей: к общему интересу и общему благу. Государь не почитался собственником своей власти; он держал её в попечение, на службе блага, которого он не создавал и не мог переопределить. Единство государства было здесь гарантией целого против аппетита частей — то есть прямой противоположностью машины для захвата.
Извне же, путями, восстановленными выше, Франция получила вторую традицию: традицию британского парламентаризма. Режим без высшей нормы, основанный на слиянии властей, приводимый в действие партией, обеспеченный центральным банком и задуманный изначально для удостоверения власти крупных состояний.
2. Что производит их сочетание
Из этих двух наследий Франция удержала от каждого наиболее опасное — и утратила от каждого то, что было умеряющим.
От британской модели она взяла действительное сосредоточение властей в руках партийных руководств, не взяв противовесов, которые в их собственном порядке отчасти его умеряли: древность common law, которое судья поддерживает живым против власти; жизненность местного самоуправления; институт присяжных; политическую культуру организованной оппозиции.
От французской традиции она сохранила централизующий аппарат во всей его мощи — администрацию, кодификацию, иерархию норм, способность принуждать, — но утратила ту цель, которая одна его оправдывала: подчинение власти общему благу.
Итог формулируется одной фразой. Мы располагаем самым сосредоточенным орудием в Европе — и нам более нечего ему предписать. Аппарат, который Франция выстроила, чтобы держать частные интересы в узде, был передан, в целости, самим этим частным интересам. Кольбер на службе у партий; Государственный совет на службе у большинства; французская публичная власть на службе у английской плутократической механики.
Это беспримерная упряжка, и предвидеть её было нельзя: ни англичане, ни французы подобного не замышляли. Она родилась из прививки.
Остаётся понять, как могла утратиться цель. Исчезновение цели не объясняется соображениями институциональными. Если общее благо перестало быть пределом политического действия, то прежде всего потому, что оно перестало быть мыслимым.
X. Ввезённая доктрина: номинализм, категориальные права, позитивизм
1. Номинализм и доказательство Вилле
Философия, которая со времён Оккама отрицает реальность универсалий и признаёт существование лишь за индивидами, тем самым лишает всякого предмета коллективные реальности. Если существуют только индивиды, то Нация — фикция, промежуточная корпорация — подозрительная коалиция, а общее благо — слово без предмета: в лучшем случае сумма частных благ, в худшем — злоупотребление языком.
Здесь надлежит воздать должное Мишелю Вилле, ибо никто не установил эту преемственность с большей строгостью. В книге La formation de la pensée juridique moderne (1968), а затем в Le droit et les droits de l’homme (1983) он восстановил решающий поворот западной юридической науки.
В римской и томистской традиции ius не есть способность индивида: это справедливая вещь, доля, причитающаяся каждому в объективном порядке, который юрист призван обнаружить, а не создать. Право здесь есть реальность, внешняя субъекту, — соразмерность, распределение; и правосудие состоит в её установлении. Общее благо не есть в этой перспективе сумма частных интересов: оно есть предмет познания, предшествующий волям, которым эти воли подчинены.
Вилле помещает разрыв у Оккама, в францисканском споре о бедности, где ius перестаёт быть справедливой вещью и становится властью субъекта — субъективным правом. Это смещение логически предписано номинализмом: если объективный порядок вещей не обладает реальностью, то у права не остаётся иного возможного местопребывания, кроме индивидуальной воли. Из этого корня происходят Гоббс, Локк и всё новоевропейское построение прав человека, которое Вилле — не из консерватизма, а по последовательности — считал разрастанием притязаний без упорядочивающего начала, а следовательно, структурно противоречивых между собою и неспособных основать порядок.
Уместно указать, что это прочтение Оккама оспаривалось: некоторые медиевисты — в частности Брайан Тирни — показали, что словарь субъективного права появляется уже у канонистов XII века, и упрекают Вилле в том, что он передвинул дату рождения. Возражение касается хронологии, а не структуры. Что слово древнее, чем он полагал, ничего не меняет в занимающем нас факте: систематическое замещение объективного права субъективным в качестве оси юридической науки есть факт новоевропейский — и оно влечёт исчезновение общего блага как предмета права.
Юридическая наука, знающая лишь субъектов и их притязания, не может более мыслить ни Нацию, ни промежуточную корпорацию, ни общий интерес. Она не может, следовательно, предписать цель государственному аппарату, — который остаётся доступен всякой воле, сумеющей им завладеть.
Тогда надлежит измерить следующее: закон Ле Шапелье есть точный юридический перевод номинализма. Он упраздняет корпорации не из вражды к ремёслам; он их упраздняет потому, что не признаёт за ними бытия. Не упраздняют того, что существует: констатируют, что оно не существует. Декрет 1791 года не есть акт экономической политики — это онтологическое исповедание веры.
2. Категориальные права, или суррогат универсального
Оккамистскую логику надлежит проследить до её современного предела, ибо именно там она задевает нас всего непосредственнее.
Естественное право универсально по точной причине: оно привязано к тому, чем человек является. Поскольку человеческая природа едина, доля, причитающаяся каждому, измеряется общей мерой — и именно эта общая мера делает правосудие возможным, ибо судить значит сравнивать.
Между тем номинализм не может удержать универсального: для него есть только индивиды. Но никакая политическая жизнь не обходится без общности. Лишённая универсального, юридическая мысль изготавливает поэтому суррогаты: уже не человеческую природу, а категории — сконструированные агрегаты, определяемые извне, пересматриваемые по произволу.
Категория есть номиналистический суррогат универсального. А категориальное право есть его юридическая форма: право, привязанное уже не к тому, чем человек является, а к тому, чем он классифицирован.
Извращение измеряется тремя следствиями.
Исчезновение общей меры. Если каждая категория получает свои права от себя самой, то не остаётся мерила, к которому можно было бы отнести соперничающие притязания. Вилле установил это применительно к правам человека: разрастание субъективных прав без упорядочивающего начала производит права, структурно противоречащие друг другу, которых никакой разум не может рассудить. Категориальное право есть это противоречие, возведённое в институт. Решает тогда уже не правосудие, а способность каждой категории добиться признания — то есть сила, под видом влияния.
Разделение общественного тела. Категории не слагаются: они противостоят. Право, распределяющее по приписанному классу, делает в юридическом порядке ровно то же, что партия делает в порядке политическом (supra, VII): оно делит народ на враждебные группы и разрушает понятие общего интереса. Идеология и категориальное право суть два следствия одной причины, и они друг друга усиливают.
Власть над языком. Поскольку категория есть не реальность, а конструкция, кто владеет её определением, тот владеет распределением прав. Нет более нужды изменять закон: довольно переопределить, кто входит в класс. Легко измерить, что такое устройство даёт власти, правящей разделением, — и понятно, отчего с ним не борются.
3. Что отличает корпорацию от категории
Возникает возражение, и на него надлежит ответить, ибо оно метит в самое сердце предлагаемого ниже устройства. Не суть ли и Объединения по роду занятий (Groupements d’Intérêts), которые мы отстаиваем (infra, XII), тоже категории?
Они таковыми не являются, и различие здесь по природе, а не по степени.
Категория определяется пассивным признаком — тем, чем человек является или чем он почитается. Она конституируется извне, законодателем или идеологией. Она не исполняет никакой функции в целом. Она ничего не должна: она требует.
Корпорация определяется делом — тем, что человек делает. Врач есть корпорация, ибо он упорядочен к здоровью; земледелец — ибо он упорядочен к пропитанию; судья — ибо он упорядочен к правосудию. Каждый обретает свою состоятельность от цели, которой служит, и эта цель привязывает его к общему благу. Корпорация самоорганизуется; она несёт обязанности прежде, чем несёт права; она участвует в общем интересе, исполняя своё служение.
В аристотелевских терминах: *корпорация определяется своим эргоном, категория — привходящим признаком.* Первая упорядочена к целому; вторая не упорядочена ни к чему.
Вот почему восстановление промежуточных корпораций не есть освящение категориальных прав — оно есть от них лекарство. Там, где категория дробит народ на непримиримые притязания, корпорация строит его как совокупность содействующих функций. Там, где категориальное право взывает к суду силы, корпорация взывает к суду правосудия, ибо между корпорациями существует общая мера: служение целому.
4. Колебание языка и идеология
Колебание языка. Если слова именуют не реальности, а условности, они могут переопределяться по произволу — и кто владеет определениями, тот владеет правом. «Демократия», «свобода», «представительство», «разделение властей» становятся плавающими означающими, пригодными для какой угодно операции.
Следует видеть, что подлог, восстановленный в настоящей статье, возможен лишь при номиналистическом строе языка: имя крадут лишь там, где имена перестали держаться за вещи.
Идеология. Там, где нет более общего блага, которого следовало бы искать, остаются лишь отвлечённые знамёна, которые можно противопоставлять. Идеология есть политическая форма номинализма: она предлагает общественному телу, взамен разделяемой цели, ярлыки, вокруг которых надлежит разделиться. Здесь узнаётся сама функция партии: партия есть орган идеологии, как идеология есть суррогат общего блага.
5. Юридический позитивизм — и его иностранное происхождение
Позитивизм довершает машину, и он есть её логический предел. Вилле это видел: коль скоро право есть уже не справедливая вещь, а выражение воли, остаётся лишь спросить, о чьей воле идёт речь. Божией — у Оккама; суверена — у Гоббса; законодателя — у Кельзена. Позитивизм не есть доктрина, враждебная номинализму: он есть его отсроченное следствие.
Если закон значим потому, что положен, а не потому, что справедлив, то не существует нормы над волей законодателя — то есть, при мажоритарном факте, над волей победившей партии. Сама Конституция есть лишь один текст среди прочих, пересматриваемый тем, кого она притязает ограничить.
Между тем — и это соображение довершает доказательство в целом — философия, опустошившая французское право, лишив его цели, тоже является ввозной. Новоевропейский юридический позитивизм происходит из двух корней, и ни один из них не французский.
Английский корень. Бентам, полагающий естественные права бессмыслицей; затем Джон Остин, определяющий в The Province of Jurisprudence Determined (1832) закон как приказ суверена, подкреплённый санкцией. Право здесь уже не справедливая вещь: это приказ, который принуждает. Схождение с описанным выше режимом очевидно: в обоих случаях — ничего над волей, которая полагает.
Германский корень. Школа Isolierung — Карл Фридрих фон Гербер, Пауль Лабанд, Георг Еллинек, — чья программа заявлена прямо: изолировать положительное право от всякого внеюридического соображения, то есть освободить его от вопроса о справедливом. Она достигает вершины в «Чистом учении о праве» Ганса Кельзена, австрийского юриста венской школы.
Эти доктрины не завоевали Францию самозарождением. Проводника можно назвать: Раймон Карре де Мальбер, привививший французскому публичному праву метод немецких публицистов — метод Лабанда, занимавшего кафедру Императорского университета в Страсбурге, которому Карре де Мальбер наследовал. Его Contribution à la théorie générale de l’État (1920-1922) воспринимает от Еллинека решающий тезис: не существует права, предшествующего государству.
Это положение стоит взвесить. Оно означает, что никакая норма не предшествует власти, её полагающей; что справедливое есть не предмет познания, а произведение воли; и, следовательно, что народу нечего противопоставить аппарату, кроме другого акта воли. Это чистое и простое отрицание естественного права — и это доктринальное основание всего нашего юридического образования.
Справедливость требует уточнения: Карре де Мальбер не был теоретиком парламентского всевластия и сам критиковал легицентризм Третьей Республики в работе La loi, expression de la volonté générale (1931). Он обозначен здесь как проводник метода, а не как автор замысла.
История, наконец, доставляет иронию, о которой честность велит упомянуть: доказательство Эйзенмана, разрушающее миф о Монтескьё и открывающее настоящую статью, появилось в *Mélanges Carré de Malberg* — сборнике в честь юриста, ввёзшего во Францию германский позитивизм. Эйзенман к тому же был французским переводчиком Кельзена.
6. Тупик
Картина тем самым завершена. Франция ввезла:
— свои институты из Англии: парламентаризм, партию, центральный банк;
— свою философию права из Англии и Германии: утилитаризм, позитивизм, изоляцию положительного права;
— и привила то и другое к единственному элементу, ей самой принадлежащему: к своему централизующему аппарату.
В системе, в которой мы живём, французским остаётся лишь орудие. Цель, институты и доктрина пришли извне.
Таков тупик, в который забрела тысячелетняя Франция. Ныне она почитает своим достоянием институты, которые прямо отвергла в сентябре 1789 года и которые приняла против собственной воли. Она полагает, что защищает своё наследие, когда защищает то, что её обездолило. И она усвоила философию, которая запрещает ей назвать происходящее с нею: мышление, для которого коллективные реальности не существуют, слова не держатся за вещи, цели сводятся к мнениям, а право сводится к силе, его полагающей.
Из тупика такого рода нет технического выхода. Никакая институциональная реформа не возвращает утраченной цели. Выход есть отречение, и оно двояко: отречься от чужих институтов; отречься, глубже, от философии, сделавшей их мыслимыми, — от номинализма, колебания языка, идеологии и позитивизма, составляющих их свиту.
Лишь этой ценою общее благо вновь становится предметом познания — а значит, и политики.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ — ПРЕДЛОЖЕНИЕ
XI. Начало: равновесие через микронеравновесия
Речь не о реформе. Не совершенствуют механизм, работающий сообразно своему замыслу, и не ждут от тех, кого система привела к власти, что они станут её разбирать.
Речь о возвращении к началу, которое Монтескьё действительно сформулировал: к равновесию.
Истинное равновесие не декретируется сверху. Оно есть плод внутреннего соотношения сил, непрестанного и меняющегося. В масштабе Нации макроравновесие достигается обеспечением наибольшего числа микронеравновесий: покуда между наличными силами сохраняются напряжения, никогда не разрешаемые до конца, всякий отраслевой интерес остаётся политически учтённым, и ни одна группа не может присвоить власть в ущерб прочим.
Нынешняя система поступает наоборот: она замораживает соотношение сил в пользу сильнейшего и именует «равновесием» это стабилизированное неравновесие. Требуется, напротив, сделать множественность трений самой гарантией свободы всех. Токвиль это провидел: не провозглашённые конституционные равновесия, а плотность действительных противовесов, бесчисленных и переплетённых, воспрещает тиранию.
Это начало предписывает четыре перемещения.
XII. Четыре перемещения
1. Исправить и осовременить закон Ле Шапелье
Вернуть общественному телу промежуточные корпорации, отнятые у него в 1791 году, — не подневольные передаточные звенья, но общенациональные Объединения по роду занятий, образованные по типу человеческой деятельности: медицина, земледелие, преподавание, ремесло, промышленность, наука, правосудие, культура, духовная жизнь. Каждое самоорганизуется, определяет собственные правила, избирает собственных представителей, без опеки и без внешнего финансирования, способного его скомпрометировать.
По горизонтали — Гражданские коллективы в масштабе коммуны. Каждый гражданин оказывается тогда представлен дважды: как житель места и как деятель занятия.
Начало формулируется так: никакой народный интерес не может быть политически представлен, если он не самоорганизован.
2. Ввести императивный мандат — либо отказаться от слова «мандат»
Здесь надлежит действовать посредством определения, ибо вопрос не в политической целесообразности: он в юридической логике.
Мандат по своей природе может быть только императивным. Выражение «императивный мандат» есть, строго говоря, плеоназм; а выражение «свободный представительный мандат» — противоречие в терминах.
Что такое мандат. Французское гражданское право говорит об этом без двусмысленности. Согласно статье 1984 Гражданского кодекса, мандат есть акт, которым одно лицо даёт другому власть совершить нечто за доверителя и от его имени. Из этого определения вытекают три признака, и ни один из них не второстепенен:
1. Предел. Поверенный не может совершить ничего сверх того, что содержится в его мандате (ст. 1989). Власть без границ есть не мандат, а передача.
2. Отчётность. Поверенный обязан дать отчёт о своём ведении дел (ст. 1993). Власть без отчёта есть не мандат, а дарение.
3. Отзываемость. Доверитель может отозвать доверенность, когда сочтёт нужным (ст. 2004). Безотзывная власть есть не мандат, а отчуждение.
Уберите эти три признака — и от понятия не останется ничего. Слово сохраняется; вещь исчезла.
Что такое «представительный мандат». Именно этой операции и подверглось французское политическое представительство. Избранник не получает никаких указаний: он представляет Нацию целиком, а не своих избирателей. Он не даёт никакого юридически истребуемого отчёта: голосование есть не отчёт, а возобновление, и наступает оно через пять лет. Он не отзываем: никто не может прекратить его полномочия досрочно.
А Конституция от 4 октября 1958 года доводит логику до предела в статье 27: «Всякий императивный мандат ничтожен».
Это положение надлежит прочесть в его подлинном смысле. Оно не ограничивает мандат: оно уничтожает единственный элемент, который делал бы его мандатом. Конституция объявляет ничтожным само определение слова, которое употребляет.
Точное слово. Власть, вручённая без указаний, без обязанности отчитываться и без возможности отзыва, третьему лицу, которое будет пользоваться ею по своему усмотрению в течение пяти лет, имеет в праве своё имя — и это имя не «мандат».
Это бланковая подпись.
Формула нисколько не образна. Бланковая подпись есть подпись, поставленная на письменном документе, заполнение которого подписавший предоставляет другому. Именно это гражданин и опускает в урну: подпись внизу пустого листа, который руководство победившей партии затем заполнит по своему усмотрению.
Итак, откажемся от слова — или восстановим вещь. Сохранить и то и другое нельзя.
Почему императивный мандат был упразднён. Упразднение не есть ни случайность, ни упущение, и дата его знаменательна: депутаты Генеральных штатов были носителями императивных мандатов, определённых их бальяжами в наказах (cahiers de doléances). Такова была французская традиция. Они освободились от них в июле 1789 года, а обоснование доставил в сентябре Сийес: депутат, утверждал он, ничем не обязан советам своих непосредственных доверителей, но всем обязан национальной воле.
Между тем это рассуждение предполагает посылку, которую надлежит сделать явной: чтобы его удержать, необходимо, чтобы Нация не имела существования вне органа, её представляющего. Если бы Нация существовала сама по себе, она могла бы желать — и её следовало бы спросить. Если же она существует лишь через своего представителя, то представитель свободен, ибо нет ничего над ним, с чем его можно было бы соотнести.
Это в точности тот тезис, который германский позитивизм доведёт до завершения: Лабанд, отождествляющий немецкий народ с единственным органом, его представляющим; Еллинек и Карре де Мальбер, утверждающие, что не существует права, предшествующего государству (supra, X-5).
Свободный представительный мандат есть, стало быть, номинализм, приложенный к представительству. Он предполагает, что народ есть не реальность, а фикция, единственным органом выражения которой — а значит, и единственным судьёй — является представитель. Мы вновь обретаем структуру, изложенную выше: там, где универсальное отрицается, орган подменяет собою то, чему он должен был служить.
Что надлежит восстановить. Восстановить императивный мандат — не значит новшествовать: это значит вернуться к единственно связному значению слова. Это предполагает три признака гражданского мандата: указания, противопоставимые представителю и исходящие от самоорганизованных корпораций и гражданских коллективов; периодическую и юридически обеспеченную отчётность; действительную отзываемость в течение срока полномочий.
Политическая ответственность становится тогда вновь тем, чем она никогда не должна была перестать быть: дать отчёт — и быть смещаемым.
3. Вернуть Правосудию его должное место: сердце государства и его легитимность
Это перемещение наиболее глубокое, и оно повелевает прочими.
Правосудие невозможно без предварительного существования справедливых законов. Независимый судейский корпус, применяющий несправедливые законы, есть не гарантия, а орудие. Вопрос о правосудии начинается, стало быть, не с судебной инстанции: он начинается с закона.
Это предполагает возвращение легистам их естественной роли: хранения естественного закона. Здесь узнаётся та функция, которую Вилле отводил юристу: не производить правило, но обнаруживать справедливую вещь в порядке, ему предшествующем. И это предполагает восстановление корпуса теоретиков права, призванного издавать справедливые законы согласно томистским понятиям, обновлённым проектом R-Évoludroit. Их основания будут изложены во втором выпуске Cahiers R-Évoludroit, посвящённом естественному праву и готовящемся к печати.
Что до функции отправления правосудия, она не может более оставаться департаментом исполнительной власти. Она должна быть развёрнута на всех этажах государства:
— делегированное правосудие, вверенное Объединениям по роду занятий для технических споров их отрасли, после примирительной процедуры;
— удержанное правосудие, осуществляемое центральными судами, хранителями единства толкования общего права;
— Суд справедливости, подчинённый непосредственно Главе государства, для случаев, когда осуждённый, несмотря на правильность права и его применения, оказывается жертвой тяжкой несправедливости; его решения никогда не образуют прецедента, дабы всякое дело судилось само по себе.
4. Восстановить денежный суверенитет
Без него всё прочее остаётся декоративным. Чеканить монету есть регалия: она не делегируется.
5. Роль Главы государства
В этом устройстве Глава государства не есть лицо, принимающее решения. Он есть арбитр, призванный поддерживать трение живым, следя за тем, чтобы ни один интерес не взял надолго верх.
Заключение: вернуть Монтескьё Монтескьё
Возобновим три объявленных положения.
Разделение властей — не Монтескьё. Это позднейшее доктринальное построение, установленное как таковое с 1933 года и противоречащее тексту, на который оно ссылается. Монтескьё предписывал, чтобы власти действовали согласно, друг другу противодействуя, и чтобы поодаль держалось одно лишь правосудие. Мы сделали обратное — в точности.
Режим — не французский. Он британский, ввезённый между 1814 и 1830 годами банкирами, утверждённый по привычке в 1875-м, и он покоится на слиянии властей — о чём английская доктрина пишет чёрным по белому с 1867 года, за восемь лет до того, как мы его приняли.
Не французской является и доктрина. Номинализм происходит от Оккама; утилитаризм и закон-приказ — из Англии; позитивизм — из Германии и Вены. Мы привили их к единственному благу, которое было нашим, — к централизующему аппарату, у которого сохранили мощь, утратив цель.
В системе, в которой мы живём, французским остаётся лишь орудие.
Такова примета удавшихся операций влияния: цель не знает, что взята. Французы, полагавшие, что отвергли Англию в сентябре 1789 года, два столетия живут при английском режиме, мыслимом в англо-германских категориях, повторяя имя философа, который написал обратное, — и полагая при этом, что защищают своё наследие.
Партийный парламентаризм не есть, стало быть, несовершенная демократия. Это плутократическое устройство, которое работает исправно: оно сосредоточивает власти, делит общественное тело, изымает деньги из ведения суверенитета — и совершает всё это под заимствованным французским именем.
Итак, мы предлагаем не разрыв с Монтескьё, а возвращение к написанному им — вопреки двум столетиям чтения, его предавшим. Он никогда не требовал разделить власти на три герметичных отсека — устройство, о котором опыт свидетельствует, что оно ничего не разделяет. Он требовал, чтобы власть останавливала власть.
Это требование совсем иное. Оно несравненно труднее. И во Франции его никогда не пробовали исполнить.
Источники и литература
Тексты
— Монтескьё, De l’esprit des lois, 1748, книга XI, главы IV и VI.
— Декларация прав человека и гражданина, 26 августа 1789 г., статья 16.
— Закон Ле Шапелье, 14 июня 1791 г.
— Конституционная хартия от 4 июня 1814 г.; пересмотренная Хартия от 14 августа 1830 г.; избирательный закон от 19 апреля 1831 г.
— Гражданский кодекс Франции, статьи 1984, 1989, 1993 и 2004 (о мандате).
— Конституция от 4 октября 1958 г., статья 27.
— Constitutional Reform Act 2005 (Соединённое Королевство); Европейская конвенция о защите прав человека, статья 6.
Доктрина
— Charles Eisenmann, «L’Esprit des lois et la séparation des pouvoirs», в сб. Mélanges R. Carré de Malberg, Париж, Sirey, 1933, с. 165-192.
— Louis Althusser, Montesquieu. La politique et l’histoire, Париж, PUF, 1959.
— Michel Troper, La séparation des pouvoirs et l’histoire constitutionnelle française, Париж, LGDJ, 1980.
— Walter Bagehot, The English Constitution, Лондон, Chapman & Hall, 1867.
— Jean-Louis de Lolme, Constitution de l’Angleterre, Амстердам, E. van Harrevelt, 1771.
— Voltaire, Lettres philosophiques, 1734.
— Jeremy Bentham, Anarchical Fallacies, 1796; John Austin, The Province of Jurisprudence Determined, Лондон, 1832.
— C. F. von Gerber, Grundzüge eines Systems des deutschen Staatsrechts, Лейпциг, 1865; Paul Laband, Das Staatsrecht des Deutschen Reiches, 1876; Georg Jellinek, Allgemeine Staatslehre, Берлин, 1900.
— Hans Kelsen, Reine Rechtslehre, Вена, 1934.
— Raymond Carré de Malberg, Contribution à la théorie générale de l’État, Париж, Sirey, 1920-1922; La loi, expression de la volonté générale, 1931.
— Michel Villey, La formation de la pensée juridique moderne, Париж, Montchrestien, 1968 (переизд. PUF, «Quadrige», 2003); Le droit et les droits de l’homme, Париж, PUF, 1983.
— Brian Tierney, The Idea of Natural Rights, Атланта, Scholars Press, 1997 (об обсуждении датировки, предложенной Вилле).
Данные
— Голосования Национального учредительного собрания 10 и 11 сентября 1789 г.: Archives parlementaires, 1-я серия, т. VIII.
— Британский избирательный корпус 1780 г.: около 214 000 избирателей, менее 3 % населения.
— Французский избирательный корпус: 166 583 избирателя в 1831 г.; около 241 000 в 1846 г.
— Bank of England: хартия от 27 июля 1694 г.; подписка на 1 200 000 ф. ст. под 8 %; монополия акционерного банковского дела (1708); Bank Charter Act (1844); национализация (1946).
Примечание переводчика. Пассажи из Монтескьё даны в переводе автора статьи. Термин fait majoritaire — структурное господство дисциплинированного парламентского большинства — не имеет точного русского соответствия и передан как «мажоритарный факт». Выражение blanc-seing передано как «бланковая подпись» — юридический термин, а не метафора. Латинское ius и греческое ergon сохранены без перевода.
Настоящая статья предваряет второй выпуск Cahiers R-Évoludroit — «Естественное право: основания легитимного человеческого порядка», готовящийся к печати, глава VI которого разовьёт во всей полноте институциональное построение, здесь лишь намеченное. — revoludroit.fr